Бродячие музыканты




                                 Cтихотворения Ильи Каминского






Перевод:  Полина Барскова


ISBN: 5-88653-086-X 

Год выпуска: 2007 

Издательство: Юность 

                                  









Поэтический ряд Ильи Каминского одновременно крайне насыщен, переполнен и сурово организован. Каталогизатор мог бы плениться кажущейся простотой, но вскоре становится ясно, что ничего не ясно. Поэтические ходы противоречат друг другу.

Что есть в этих стихах? В них, в первую очередь есть Бог. Он неопределён (то есть в нём есть черты Бога еврейского, но поскольку тот Бог-невидимка, глаза наши закрыты). Он отдалён, но он руководит каждым движением этого поэтического инструмента. Если перед нами диалог, то именно такого рода. Вера в этих стихах естественна, тепла, грустна, почти очищена от иронии – во всём остальном мире Каминского иронии хоть отбавляй, хоть вёдрами носи, а здесь царит  чистота высказывания.

Кроме пустынных мест этой поэзии, посвящённых Духу, все остальные комнаты заселены крайне густо. Здесь живут русские поэты, наряженные в слова английского языка; здесь живут поэты английского языка, разьятые на аллюзии, приёмы, мелодии. Здесь живут многочисленные персонажи памяти, в основном, сдаётся мне, вымышленные либо до-думанные. Они перебрались через границы языка по поддельным документам, и поэтому слова и движения их не очень-то и веселы, и  – они всегда, всегда хотят обернуться назад, как жена Лота или голова Орфея. 

Таков и сам поэт Каминский – он пятится, черпая себя из культуры им лингвистически отринутой, и тем самым возведённой в статус неисчерпаемо возлюбленной. В этих стихах почти нет того, чем жила последние годы русская поэзия – гоняния (гонения) за собственным хвостом, бесконечной игры в перехитривание самого себя. Нет мета, нет пост. Нет рифмы утончённой до дыр, нет ритмических рисунков, пересыпанных жемчужными нафталиновыми шариками. Есть единый поток, единый голос. Сгустки образов. Всё очень горячее.

В этих стихах очень много желания, страсти. К героине, к героиням, ко всему живому, что можно сохранить, поместив в стих. 

Хочу сказать отдельно о двух циклах – Бродячие музыканты и Musica Humana (элегия для Осипа Мандельштама). Фрагменты именно этих циклов в основном и вошли в эту книгу. Оба текста посвящены поэтам, в основном – русским. В известном смысле, из-за своей нежности к Мандельштаму, Целан тоже – русский поэт. То есть перед нами описание индивидуальных реакций, опытов чтения.Поэт состоит из себе подобных. Никакого одиночества нет. В его комнатушке сидят Заболоцкий, Цветаева, Ьродский. Причём не как случайные люди – молчащие, курящие, острящие, жалующиеся, сплетничающие – но как людетексты. (Вероятно, на рентгеновском снимке поэта должны выступить его стихи.) Они и чудовищные великаны, и драгоценные лилипуты. Как гоголевский чёрт, они помещаются в карман, откуда руководят твоим голосом, твоими шагами. 

Мандельштам Каминского увлекательно разнообразен. Он уже и мертвец сибирских снегов, и неутомимый любовник своей остроумной и гордой молодой жены, и собеседник меланхолической Анны, и фланёр, и фрондёр, и –естественно – любитель сладкого. Сама задача, идея вот так создавать пленительную куколку – ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ – дерзкая вроде бы задача (да, ты и здесь Абрам Терц!)

Но дело именно в том, что Мандельштам Каминского – персонаж американского пространства, иной поэтики, иной мифологии. Здесь он не Бог, не царь, не червь, не раб. Он – соблазнительная лакуна, загадка, которую каждый трактует как умеет. Американец Мандельштам не умирал возле вшедавилки, не прыгал из окна от страха…Он здесь опять смешлив и свободен, и Надежда его с дивным, обезьяньим лицом ревнует и жаждет. Новый язык – воскрешение! 

Именно этой новой возможностью и привлекла меня поначалу поэзия Каминского – ещё до того, как я там прижилась и осмотрелась, и научилась различать силуэты в темноте. 

Возможность не-рабства перед нашими великими – великими  тенями, словами, рифмами, утратами. Благодаря подобным блужданиям в русской поэзии появились колонии французской, немецкой, американской и прочая поэзий. Потом все традиции переженились, уподобились, взаимопроникли.

Что ожидает русскую поэзию в новом языке? Поглядим.


 -- Полина Барскова  


















Молитва Автора


Если уж приниматься говорить с мертвецами,

То покинув своего звериного тела оболочку. 


Переписывать и переписывть и переписывать всё одно и тоже стихотворение,

Ибо оставлять страницу чистой – значит выбрасывать белый флаг.


Если уж приниматься говорить от имени мертвецов, следует ходить по краешку.

По краешку себя, следует превратиться в слепца,


Который умеет передвигаться по комнатам,

Не расшибаясь о мебель.


Да я живу. Я улицы перехжу.

Вопросом задаюсь какое милые у нас тысячелетье на дворе

Во сне танцую и смеюсь пред зеркалами.


И сон – тоже молитва, Господи.


Твоё я стану благославлять безумье,

Стану на чужом языке говорить о музыке,

Что нас будит, о музыке, что нами движет.


Что бы я ни говорил – это воззванье, обращенье, прошенье.

Да будут благословенны и чёрные-чёрные дни.

Тост

Если ты этого сильно желаешь, это – не пустое

--Теодор Герцль

Октябрь: грозди виноградные похожи

На девичьи кулачки, сжатые в молитве.

Память – шепчу я – не спи, не спи.


В моих венах

Протяжные слоги вьют свои верёвки,

Дожди проливаются из туч идиша образца восемнадцатого столетья,

А может даже насытил эти тучи более древний язык,

Которому был один закон – воображение.


Воображение! Совсем ещё юная девушка танцует польку,

Страха не ведая, не понимая, что Б-г мертв

(или спрятался под кроватью – в бессмысленном поджидании Мессии).


В моём краю, вечера приносят воду дождей –

Тополя покрываются бронзой

В вечернем дождевом свете,

Что проникает и на эту страницу,

Где я,

О мои праотцы,

Не умею толковать ваши сны

Умею только молчанье из чашки

Пить

Глотать дуть лакать




Похвала Смеху


В том краю, где можно мять и разглаживать,

В том городе, у которой нет национальной принадлежности,

Который принадлежал всем ветрам одновременно.

Она говорила на языке тополей

А уши её подрагивали, когда она говорила.

Моя тётя Роза, Роза Ветров,

Пела хвалу миру аптек и цирюлен.


Душа её прямоходящая…Да и душа ли это?

(Не алименты ли душу ей заменяли?)


Она привечала уличных музыкантов и знала,

Что дедушка мой отвечал в том краю за

Равномерное распределение облаков по небу.

Его обьявили Врагом Народа.

А он-то с трамваями бегал вперегонки с помидорами в дырявых карманах.

А он-то нагишом отплясывал на столе прямо перед нашими окнами.

Онт расстреляли его.

А бабушку насиловал прокурор.

В бюрократическом рвении, он

Обмакивал своё перо бабушке между ног.


Но в неписанной истории человеческого гнева

Немота исчезнувших, тишина исчезнувших 

Продолжает жить в телах выживших.


Вот и отплясываем, чтобы не упасть, не пропасть 

В пространстве между цирюльником и прокурором.


Моя семья, уроженцы Одессы,

Пышногрудые женщины,

Наивные, не умеющие взрослеть мужчины…


Все наши слова ветер, как перья из вспоротых перин,

Как горящие перья, ввысь поднимаемые силой воспоминания.
























Однажды или дважды

За время жизни

Каждого из нас очищают от кожуры,

Как яблоко.


Остаётся голос,

Проникающий в самую сердцевину

Нашего существа.


Так посмотришь—слякоть, скабрезность, грязь.


Но форма, но очертание, но силуэт!

Вот она—радость.

Вот благодаря чему

Мы больше, чем тишина.






.  .  .


Вот помру, пойду по своей стороне – 

Босиком пойду по своей стороне.


Тем временем  зима возводит одиночество,

Трактора оборачиваются кентаврами,

И несутся по заснеженным полям моей Речи.


Мне 23 года. 

Мы проживаем в коконе.

Мы размножаемся методом бабочек.


Осип свои пальцы погружает в огонь.

Поднимается рано, по дому ходит в сандаликах.

Медленно пишет.

В комнату упадают молитвы.


Мотыльки, что сбились у окна,

Наблюдают за ним,


Пока его язык движется по моей коже,

Я снизу его лицо разглядываю.

Его лицо в болезненной гримасе.

(Так говорит Надежда).

Она обьята рыжим пламенем.

Руки её опущены тихо.

Голос её звучит:


О Господь Авраама Исаака и Якова

На свои весы Добра и Зла

Поставь тарелку тёплой еды.






















Посланник


                                   "Ты умрёшь на пароходе, идущем из Ялты в Одессу"

                                                                       предсказание, 1992.


Чем связан я с землёй?

В штате Массачусетс птицы сами залетают в мои стихи,

Море само творит припев – всё одно и то же, одно и то же, одно и то же.


Благославляю пароход, крадущийся из Ялты в Одессу,

Ошуйцу его – синее солнце,

Красное солнце – одесную.


Благословляю пассажиров.

Каждого, любого.

Его косточки, гениталии, волосы, дёсны.

Небо, заключённое в его теле,

Небо – лекарство моё,

Небо - моя отчизна.


Благославляю чаек континент.

Их ссоры, их примиренья, их воздушное государство.


Мой наставник ветер настаивает на

Блаженстве тополей

И ласточек,


И тоненьких бровей

И ямочек,

Что обрамляют Её солёные губы.


Благославляю

Покатые плеча

(так говорил нам Блок),

Её лицо-фонарь, ночник, некрепкая свеча, 

Меланхолический осенний светлячок.

Её лицо-мой свет единственный.


Так говорил нам Бог,

Что ищет нас и что находит нас:

Вот Она танцует, зажмурившись

А я её ревную

Я на неё сержусь

В ночном кафе средь столиков загаженных и стульев перевёрнутых.


Господи, Господи, оставь всё так как есть.








Элегия для Иосифа Бродского


Говоря по-простому: поскольку размазывать мёд между

Строк мне больше не кажется важным.

Говоря по-простому: то, что ты называл иммиграцией,

Мне представляется самоубийством.

Посылаю тебе разматывающиеся ночи Нью-Йорка,

Спрятанные за знаками препинанья.

Посылаю тебе Авеню, переходящие в Кириллицу (или на?).

Зима обжигает слова, наполняет снегом ветер.

Ты замер на середине предложенья. Точка с запятой.

Ты в ссылке опять, в стране по ту сторону тишины.


Я покинул твою Россию навсегда. Зашил в подушку стихи,

Поспешая навстречу своим университетам.

Мне пришлось научиться жить с твоими сторками, твоими строками

На грани сюжета, распёртого противоречиями.

Жить с твоими строками – где паруса распирает, раздирает ветер,

В каждой гласной – ударения волн о гранит набережных.

Книга распахивается как бы сама по себе,

Тихий голос со мной говорит о страдании. И о воде.


Мы всегда возвращаемся на место преступленья,

Но никогда – на место любви. Это твоё наблюденье.

Твои стихи – волчицы, к соскам которых мы тянемся за молоком.

Два года я проходил у тебя в учениках.

Это похоже на: горишь и пишешь о том, как горишь.

Вот и стою как оплёванный.

Тебе бы было стыдно моих деревянных строк.

Деревянных строк о твоей смерти, подожжённых твоею смертью.

Она повсюду! Руки мои в огне.
























Бабель



Что счастье что?

Рембрандт

Петрарка

Рабы света под защитой гусей и пиний


(Киароскуро-блаженство-колонна-арка)


Исаак Бабель. Уж он-то знает.

Он занят изобретением тишины.

Он точен: его тишина телесна.

Чужие тела.


Уж он-то-точен! 

За ухо заложена пахитоска.

Выпивает с шефом Тайной Полиции.

Занимает на выпивку у брюнетки.

Производит трудные строки, распираемые огнём.


Он описывает свою жизнь:

Я описываю свою жизнь,

Находясь внутри тела.


Горький 

Мопассан

Сомнение меланхолия страх

На деньги, занятые у брюнетки,

Бабель пьёт водку перед их портретами.


Что что счастье?

Пара рассказов, просочившихся сквозь жирные пальцы цензуры.


Бабель не станет носиться с тишиной как с писаной торбой.

Шептать. Он прошепчет дурнушке: ты так хороша!

Идёшь по-над землёй, чтобы мы всегда могли тебя, милая, видеть.


















Пауль Целан


Он подбирается к моему рту

Своими дивными пальцами.


Фонарь для него выхватывает из темноты

Грязь, погрызенные морозом деревья,


Страницу, суровую, как измученное пожаром поле.

И был Свет. Спасение.


Lies nicht mehr – schau!

Schau nicht mehr – geh!


Он шепчет. Слова оставляют землистый привкус на его губах.








 Перестань читать – смотри!

Перестань смотреть – иди! П.Ц.








Марина


Слог её странен

В каждой её строке присутствует странный слог:

Хоть один да найдётся!


Она пробуждается словно чайка.

Прозрачная дыба разрывает её.

Она разрывается между землею и небом.


Я приемлю её.

Я принимаю её.

Её лицо супротив моего лица

Трепещет.

Платье её как парус

За нею несется.


Когда я останавливаюсь –  она застывает.

Она смеется

Как ребёнок

Сама с собой ведёт беседу:

Душа = боль+ что-то ещё.


Неуклюже на колени я опускаюсь

И более не спорю.

Всё чего хочу: окно-человек

В доме, где перекрытья – жизнь моя жизнь



























Прощание с друзьями Заболоцкого


Да каждый человек – скворечник, птичья башня, пронзающая шпилем небо.

Я отписываю вас земле, друзья мои!

Я вписываю вас в могильный холм.


Где маленьким фонариком жук человек приветствует знакомых

Где в белых шляпах, длинных пиджаках

Вы будете бродить – зажавшие в руках

Страницы стихотворные.


Вы станете бродить-зажавшие в руках,

Письма от ваших сестер:

Диких гвоздик, шепочек, цыплят, нежных сосков сирени.


Ступайте: я пишу, прислушиваясь к шуму,

Свисту, шороху, шелесту – шагов.

Вы растворяетесь тяжёлые как тени 


Я вписываю вас в могильный холм.